МИФ О ГОРОДЕ ЛЕОНИДА КАРУМА

 

(на основе воспоминаний «Моя жизнь. Рассказ без вранья».)

Автор: Светлана Ноженко Фотографии из фондов музея М. А. Булгакова

 

Михаил Булгаков и Леонид Карум… Время первой встречи — март 1917 года, место -Киев, Андреевский спуск, 13. Оба молоды, честолюбивы, обладают главной на то время для них ценностью — дипломами с блистательной аттестацией. За плечами доктора Булгакова почти год профессио­нальной службы, сначала добровольцем-хирургом Юго-Западного фронта, затем универсальным земским врачом в Смоленской губернии. В редкие свободные вечера там, вдали от столицы, любит преда­ваться воспоминаниям о родном городе, пробует писать, яркие медицинские впе­чатления ложатся на бумагу, заявляя но­вое имя в литературе. В свой первый отпуск приехал в Киев навестить родных.

Леонид Карум всего на три года старше. Офицер, фронтовик. адъютант 19-го пехотного Костромского пот награжден боевым орденом св. Владимира IV стелет-мечами и бантом, преподаватель Киевского пехотно-военного училища, но одновременно продолжает учебу в Военно-юридической Академии, реализуя свою мечту юридическом образовании. Мысли его часто возвращаются поре безмятежной юности, усиливая ностальгию по любому городу Житомиру.

Повод для знакомства довольно весомый — через месяц стоится венчание капитана Крума и Вари Булгаковой, студентки Киевской консерватории и сестры юного врача. далнейшем общение молодых людей, доктора и офицера вряд ли можно назвать желанным, легким и приятным, но взаимный интерес к личности друг друга присутствовал всегда.

Оба — старшие братья в семьях, воспитывались без отца рано умерших, потому особено ценят заботу, дружескую помощь, любовь мам-тружениц, много делавших для атмосфер счастья, тепла и уюта в доме. Эти понятия впоследствии — главные человеческие ценности каждого.

В круг киевских знакомых Булгаковых Леонид Карум в дит своих ближайших родственников, детей кузин: нелепс восторженного Николая Судзиловского и жизнерадостно плтоватого, умевшего прихвастнуть Юрия Гладыревскоп будущем волей автора узнанных в Ларионе Суржанско!

Леониде Шервинском из «Белой гвардии».

Сходство Булгакова и Карума можно продолжить. Оно не только во внешних проявлениях обстоятельств жизни, но и в общности увлечений людей одного поколения. Вырастали, чи­тая одни и те же книги, посешали одни и те же спектакли, обо­жали одних и тех же композиторов. В ряду кумиров Булгакова и Карума: Гоголь и Салтыков-Щедрин, Гуно и Верди, Шаляпин и Вяльиева. Любили исполнять оперные партии (оба пели ба­ритоном), с удовольствием и не без успеха участвовали в лю­бительских драматических спектаклях. Жизнь казалась им светлой и радостной. А судьба уготовила сложные испытания.

Михаил Булгаков все двадцать лет творческой жизни будет страдать от все прогрессирующей писательской невостребо­ванное™, а ему так хотелось стать известным и читаемым. Ему пришлось дважды начинать жизнь заново, причем новые усло­вия существования, наступившие после апокалиптических по­трясений гражданской войны, были органично чужды сознанию писателя, неприемлемы для его представлений о за­конности, справедливости и человеческой норме. По его мне­нию. он опоздал родиться на сто лет. Конфликт между мечтой, надеждой на нормальную жизнь и предлагаемой реальностью определяет смысл творчества Булгакова. Отсюда главная то­нальность его произведений. Они продиктованы острой тос­кой по утраченной «легендарной жизни», потерянному раю.

С душевной болью и чувством горечи размышляет и Леонид Карум о своих нерастраченных интеллектуальных возможнос­тях, загубленных «грозной историей» планах. На склоне лет он пишет «горестные заметки», т. е. собственное жизнеописа­ние, более трех тысяч страниц рукописи с названием: «Моя жизнь. Рассказ без вранья». Это пронзительно откровенное повествование «О времени и о себе», насыщенное обилием лиц. исторически важных и просто друзей, событий, социаль­но значимых и приватно интимных.

И над всем этим богатым жизненным материалом образ ав­тора, много видевшего, знающего, накопившего благодаря своей цепкой и острой памяти, а еще пунктуально достовер­ного и всегда непоколебимо уверенного в правоте своих оце­нок. Можно с уверенностью утверждать, что сбылось пред­сказание гимназического учителя Базилевича, обещавшего Леониду Каруму карьеру придирчивого литературного крити­ка. Прав был учитель! По крайней мере нам известна попыт­ка Леонида Сергеевича скрупулезно проанализировать суть такого феномена европейской культуры как творчество М. Булгакова, в очерке ‘Торе от таланта».

Особым притяжением не только для писателя Булгакова, но и для историка Карума (каким он себя осознавал) была тема евангельской легенды — История Христа. Христологическая тема осмысляется Булгаковым в романе «Мастер и Маргари­та», Карумом — в научно-популярном очерке «Иисус Хрис­тос». Булгаков творит собственную легенду о сыне человеческом, а Карум максимально синтезирует знания, под­черкивая сложность и неоднозначность образа Христа.

И так всегда. На какую бы тему Леонид Сергеевич ни писал, его рассуждения всегда точны, обдуманно логичны и рацио­налистичны, детализированы в раскрытии глубинной сути яв­лений. Но когда повествование касается милых и дорогих его сердцу людей, описаний красот родного города, преобража­ется сам автор. Куда девается холодный расчетливый мысли­тель, на первый план выступает проникновенный лирик, удивительно и радостно взирающий на мир. Л. С. Карум, поч­ти в духе Булгакова, создает свой миф о «городе прекрасном, о городе счастливом».

Сравните:

У Булгакова:

«Весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, … зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты!» «Солнечные улицы летом, а зи­мой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег…»

У Карума:

«Какой хороший климат в этом городе! Летом жарко, дожди сильные и теплые… А ночи темные, с яркими звездами. Зи­мой снега много, он не тает, а лежит белый, сугробами…

Как прекрасна весна, когда цветет сирень и белая акация! А цветет она на всех улицах, во всех усадьбах. Весь город по­лон аромата».

Словно соперничая со своим талантливым родственником, Леонид Сергеевич Карум фиксирует свое представление о милом сердцу городе, процветающем на рубеже веков, в дни «царственного» брата и из-за этого интересного только своим обитателям. В неспешном плавном рассказе Леонида Карума о родном городе легко выделяются точки соприкосновения с булгаковской схемой мифологизированного города.

Первое впечатление Л. Карума о городе датировано летом 1900 года:

«… небольшой вокзал, деревянный, выстроенный в каком-то русском лубочном стиле с бесчисленны­ми деревянными ук­рашениями и остро­конечными башенка­ми» и привлекшие его внимание рельсы, «… более широкие, чем узкоколейки. И вдруг к вокзалу стал подхо­дить коночный вагон, но без лошадей. Я до­гадался, что это трам­вай». В Житомире он существовал уже це­лый год, с 1899-го, благодаря герман­ской компании «Сименс и Гальске», которой была сдана в концессию постройка и эксплуатация в го­роде трамвая. Для непривычного глаза «… неприятно было видеть, что вагон дви­жется без лошадей и паровоза». С Жито­миром у двенадцатилетнего мальчика связаны масса маленьких открытий и поразивших его любопытный взгляд фактов жизнедеятельности казавшегося нео­бычным мира.

Спустя много лет с неутихаюшей любовью и гордостью вспоминает Леонид Сергеевич древнюю историю города:

«Житомир — губернский город Волынской губернии, распо­ложен на высоком левом берегу реки Тетерев, впадающей в Днепр. Берега Тетерева в районе Житомира очень живопис­ны. Извилистая, не особенно широкая, метров сорок, неглу­бокая и несудоходная река течет среди величественных скал и отвесных берегов, покрытых большей частью дубовым смешанным или сосновым лесом. Там, где ветры и дожди смыли почву, над рекой виднеются гранитные скалы, берега из гней­са и кварца. В нескольких километрах выше города над одной из извилин реки высится сорокаметровая скала Чапского, на­званная так по фамилии помещика, которому принадлежал этот живописный берег, графа Чапского.

В мое время городское население переделало название в скалу Чацкого, хотя, конечно, никакой связи между скалой и грибоедовским героем не было и в помине. Скала, если к ней подъезжать на лодке по реке, действительно напоминала про­филь гордой головы с крупными правильными чертами лица».

«Когда я приехал в Житомир, в нем было 80 тысяч жите­лей. Население по своему национальному составу было раз­нообразно. Русских — тридцать три тысячи. В это время разделения на русских и украинцев не было. До приезда в Житомир я ничего не знал об украинском языке. Но в Жито­мире я вскоре заметил, что я не понимаю языка, на котором говорят … крестьяне.

Городское простонародье я понимал хорошо, но что это был за язык! Смесь русского с украинским…

Например, вместо слов «туда» и «сюда» в Житомире гово­рили «тудою» и «сюдою». Или говорили: «я за тобой смеялся» (вместо «над тобой»). Этот местный диалект испытывал и вли­яние еврейского жаргона. Например, считалось обязатель­ным употреблять личное местоимение при глаголе. Поэтому вместо «Прошу Вас», обязательно говорили «Я Вас прошу».

Но подавляющее число православных считало себя настоящи­ми русскими: это была городская интеллигенция — служащие, офицеры, отставные военные — и незначительное число город­ского мещанства, главным образом из бывших солдат, оставших­ся в городе служить по найму по разным учреждениям. А на окраинах города можно было встретить типичные русские боро­датые лица. Это были староверы, отцы кото­рых в XVIII веке бежа­ли от преследования за веру из России в Поль­шу. Их было в Жито­мире более одной тысячи человек. Это были мелкие торговцы и ремесленники».

Причиной переезда семьи Карумов из Ри­ги в Житомир была ранняя смерть отца, оставившего семью из двух детей совершен­но без содержания. Маме, Марии Федо­ровне, как жене быв­шего офицера помог устроиться на место сиделицы в винной лавке на Сенной пло­щади ее родствен­ник Николай Нико­лаевич Судзиловский (муж сестры), служив­ший в губернском присутствии по во­просам воинской по­винности, друг губернатора Дунина-Борковского.

Мать познакомила двенадцатилетнего Леню с семьей своего начальника, помощника Окружного надзирателя Василия Григорьевича Кравченко, у которого был одиннадцатилетний сын Миша, учившийся во 2-й гимназии, и которую впоследст­вии заканчивал наш автор.

«Отец Кравченко был очень интересный человек. Бывший офицер (Житомир называли городом отставных: действитель­но, дешевая жизнь, прекрасный климат, возможность найти соответствующее общество привлекали массу отставных, главным образом военных), он прешел служить в акциз, где служба хорошо оплачивалась. Это делали многие. Но главной причиной его ухода на более свободную работу были его убеждения, он был националистом-украинцем. Я впервые уз­нал, что есть люди, которые называют себя украинцами: из истории Карамзина и других книг я этого не вычитывал. Я знал, что русских можно делить, и то не всех, а только крес­тьян, на великороссов, малороссов и белорусов, но все они были одним народом, одной национальностью, говорящей на одном языке, но с небольшими различиями в произношении и наречии. Но литературный язык у всех был один, русский, на котором нписаны произведения наших великих писателей, и великоросса Пушкина, и малоросса Гоголя.

Я считал, что образованному человеку стыдно говорить на та­ких наречиях (малорусском и белорусском) и с таким выгово­ром. А тут на мое удивление оказался образованный человек, который считает себя малороссом, да и называет почему-то иначе, украинцем. Но В. Г. Кравченко был очень тактичен, со мной всегда говорил по-русски, которым он владел прекрасно.

Василий Григорьевич был добрый человек, очень любящий своего единственного сына, которому он и подбирал подходя­щую, по его мнению, компанию. Поэтому он приглашал меня к себе, и мы раза два ходили втроем гулять за город, на тетеревские «кручи», к «голове Чацкого»…

Помню, как на одной из прогулок он страшно перепугался из-за меня. Мы втроем шли по высокому правому берегу Тете­рева. Берег возвышался над рекой террасами с обрывами, причем каждый обрыв возвышался над другим метров на 30-40. Мы гуляли наверху по зеленому лугу с множеством цветов, кустов и деревьев, тут же начинались бескрайние поля. Мы собирали цветы.

И вдруг я слышу душераздирающий крик.

— Стойте, остановитесь, стойте!

Кричал В. Г. Крав­ченко. Я инстинктив­но остановился и уставился на него. Он был бледен, лицо его выражало смертель­ный испуг.

— Идите спокойно ко мне, — строго сказал он, подбегая ко мне. Я пошел к нему. Пройдя несколько шагов, я понял, в чем дело. Я, бегая и соби­рая цветы, не заме­тил, что бегу над самой пропастью, и что тонкий слой зем­ли подо мной может осыпаться, и я упаду вниз. Моя гибель бы­ла бы неминуема».

Эпизод собственно­го спасения Леонид Сергеевич заканчива­ет довольно неожи­данно: «В. Г. Крав­ченко прожил доволь­но долгую жизнь. В советское время он заведовал житомирским областным музеем».

Интересно, что будущий штабс-капитан Первой мировой войны, затем полковник Белой Армии, репрессированный в сталинское время, сохраняя память о полюбившемся ему горо­де, интересовался судьбой житомирских друзей и знакомых. С высоты своих лет, переживая и пересматривая свою жизнь :нова и снова, регламентируя свое поведение по строго обо­значенным правилам, Леонид Сергеевич по четкому плану ве­дет и свою повесть, а вернее, говоря его словами, «отчет».

Итак, большой социальной группой житомирян были евреи. Винная лавка, в которой мать Карума служила сиделицей, — «маленький островок» среди моря еврейского населения, се-мвшегося вокруг Сенной площади; и Леонид Карум, наблюдая; со стороны экзотический образ жизни, подробно и наглядно, с помощью ярких примеров изображает быт и нравы этой груп-|Ы. «Евреев в городе было больше, чем русских — 34 тысячи. 1о казалось — их еще больше, так как их образ жизни, обшиельный и суетливый, и занятие торговлей вело к тому, что они остоянно находились на улицах, в лавках на базарах. Целую неделю все кругом кишело, как муравейник. Но вот в пятницу началом сумерек наступал шабаш, все лавчонки и склады заирались, работа и суета прекращались. На другой день в субботу нашу окраину, да и весь город, охватывала странная тишина. Базара не было, лавчонки были закрыты. Пожилые и зажаемые евреи шли в синагогу и проводили там целое утро, девшись в полосатую шаль и читая вслух талмуд.

В комнате собиралось по 40-50 человек, поднимался за-1ЫВНЫЙ однообразный невероятный крик, причем каждый

— врался перекричать другого, так как тот, кто кричал громче, вздыхая и колотя себя в грудь, считался более благочес­тивым. По временам они прекращали крики и тихо разгова­ривали друг с другом о самых земных вещах и сделках, убеждая и надувая друг друга».

Объективное описание окрашено легкой иронической улыб­кой автора. Он продолжает.

«В субботу вечером начиналось семейное гулянье. Мужчины одевались в длинные черные сюртуки, женщины надевали старинные пестрые шелковые и атласные платья. У замужних на голове был туго натянут шелковый черный парик, простроченный белым швом, который должен был имитировать пробор. Гуляли парами: впереди взрос­лые, сзади подростки и дети. Муж и жена шли под руку. Кто был побогаче и хотел себя показать, шел в центр города, на Бердичевскую ули­цу и на бульвар.

…До 1905 года по воскресеньям по рас­поряжению Минис­терства Внутренних дел торговля воспре­щалась, и только по­сле 1905 года она стала разрешаться после двенадцати ча­сов дня, когда окан­чивалась служба в церквях.

В часы запрета тор­говли все поли­цейские чины, го­родовые и околоточ­ные (квартальные) были на улицах и на­стороженно наблю­дали, чтобы не открылась какая-ни­будь непослушная дверь в магазин.

А у дверей стояли изнывающие хозяева-евреи и всматривались в каждого прохожего.

— Господин, может быть Вам что-нибудь нужно купить? Так Вы зайдите. Можно зайти со двора.

И проворный хозяин вел довольного покупателя во двор, а через дворовую дверь — в лавку, а на его месте вырастал новый наблюдатель.

Иногда же, улучив минуту, когда городового поблизости не было, хозяин впускал покупателя в лавку прямо с улицы, за­крывая снова магазинную дверь крючком уже изнутри. Поли­ция, конечно, хорошо знала все эти проделки и извлекала из них для себя немалую пользу.

Заметив, что возле какого-либо магазина что-то часто стали появляться и исчезать люди, туда направлялся с сердитым ви­дом городовой или околоточный.

Хозяин магазина должен был его своевременно увидеть и выскочить, чтобы полицейский не успел заметить отпертый в лавку вход и составить по этому случаю протокол. Несколько слов шепотом, прикосновение рук, и полицейский с равно­душным видом проходил мимо. ничего не замечая.

Если же хозяин не успевал это сделать или полицейский его поведением был недоволен, составлялся протокол, и выку­пить его стоило дороже.

У евреев между ними и богом шла все время какая-то борьба. Бог был, видимо, сильнее, но еврей, несомненно, умнее и оставлял своего бога обязательно в дураках.

Я помню такой случай. В одну из суббот я встретил на ули­це знакомого пожилого уважаемого соседями еврея, который шел по направлению к вокзалу, а за ним шел ухмылявшийся лукавый парень, несший два ведра.

Через некоторое время я узнал, что этот еврей должен был в этот день по неотложным делам выехать в Бердичев, чтобы встретиться там с каким-то приехавшим туда оптовиком. Но по еврейским законам бог запретил евреям ездить по суббо­там. Однако в талмуде, в котором нет общих законов, говори­лось только о езде по земле. Тогда этот еврей, да не только этот, но вероятно и другие, решили так: раз бог ничего не сказал о езде по воде, значит, по воде ездить можно.

Богобоязненный еврей, сев в поезд, снял сапоги и поставил ноги в ведра с водой, что должно было значить, что он едет по воде. Таким образом он и закона не нарушил, и бог не имел права его наказывать, и поехал, куда ему надо».

Сочно, колоритно, со знанием дела выписывая еврейский образ жизни, первое знакомство с которым состоялось имен­но в Житомире, и поэтому особенно памятно, Леонид Карум подытоживает: «Каково же было отношение к евреям христи­анского населения?

Крестьяне относились к евреям в общем без злобы, хотя, со­гласно украинскому нраву, иронически и насмешливо. Но они свыклись с тем, что среди них живут евреи, знали их ха­рактер и заранее знали и были уверены, что при первой воз­можности еврей их надует и обманет, вытянув из них денежки, и считали такое положение естественным, извлекая из еврейского окружения известную выгоду, так как имели в их лице скупщиков, посредников и торговцев.

Интеллигенция русская была неоднородна и относилась по-разному: чиновничество, дворянство, офицерство пренебре­гало евреями; молодежь же, в особенности многие группы студенчества, старались подчеркнуть отсутствие разницы между русским и евреем…

Интеллигенция польская относилась определенно плохо, с явным презрением».

Л. Карум констатирует суть национального вопроса в кро­ви, не заботясь о политических страстях вокруг обозначен­ной темы.

Поляков в городе было тринадцать тысяч. «Это были домо­владельцы, зажиточное мещанство, служащие частных и общественных учреждений. Они держались особняком и не­дружелюбно к русским. Во время польского восстания в 1862 году житомирские поляки были очень активны, создали не­сколько боевых групп, которые выступали в окрестностях го­рода и поддерживали связь с повстанцами. В Житомире же появилась в то время и польская Жанна д’Арк, молодая деви­ца по фамилии Пустовойтова Анна Феофиловна, дочь русско­го генерала, она (по матери полька) играла самую активную роль в восстании, агитируя и призывая к оружию поляков».

Административным центром, «самой аристократической улицей в городе была Киевская, по ней шла трамвайная ли­ния на вокзал от центра. На ней в глубине двора, засаженно­го липами и каштанами, стоял недалеко от центра ветхий одноэтажный губернаторский дом, комнат в 12, а по бокам от него лицом друг к другу и боком к улице находились два деревянных флигеля, в которых размешалась канцелярия гу­бернатора и губернские присутствия. На этой улице были единственные две приличные гостиницы под названием «Франция» и «Рим». На этой же улице была лучшая кондитер­ская «Франсуа», и лучшая фотография Корецкого, и самый большой универсальный магазин.

Самой бойкой торговой улицей была Бердичевская, где бы­ли расположены все большие магазины, казначейство и ка­зенная палата, два частных банка, целый квартал занима­ло здание житомирской 1-ой гимназии. Из транспорт­ных средств воображение поразили трамвай и необычный ди­лижанс. Всего в городе четыре трамвайных маршрута. Ваго­ны ходили часто, через каждые пять минут, и в них были всегда свободные места, за исключением только тех трамва­ев, которые шли ко времени отхода или прихода поезда. В вагонах всегда царила вежливость, даже когда они были пол­ны: мужчины всегда уступали даме место, и я не помню слу­чая, чтобы дама в вагоне стояла». С внешним миром Житомир был связан, а это значит с Киевом, узкоколейкой. А еше «между Житомиром и Киевом ходила по шоссе, так назы­ваемому Брест-Литовскому, «балагула» Фельденкрайза. Ев­

рейским словом «балагула» назывался огромный дилижанс, запряженный шестью лошадьми.

Ежедневно, в три часа дня из центра города, с Бердичев-ской улицы, из ворот дома Фельденкрайза, громыхая и пых­тя, выезжал чудовищный дилижанс.

Отобранные лошади-клячи были запряжены в два ряда: в пер­вом ряду были две лошади, во втором, заднем, четыре лошади, чаще всего слепые, были запряжены в ряд. Самая повозка бы­ла сложным сооружением. Впереди, на козлах, очень высоких, сидел кучер с огромным кнутом. Рядом с кучером могли сидеть еще четыре пассажира — это был III класс «балагулы».

Внутри дилижанса, вроде широкой кареты, были отделения для I и П классов. Багаж клали на крышу. Но иногда желаю­щих ехать было так много, что и на крышу ставили скамейку, и там создавался тоже III класс. От Житомира до Киева 130 километров, и «балагула» проходила это расстояние за во­семь часов. В одиннадцать часов вечера «балагула» появля­лась в Киеве на Еврейском базаре, где была ее станция.

Проезд «балагупы» по киевской улице был удивительным и живописным зрелищем. Еше издали, квартала за два, начинал нарастать громыхающий шум от колес с огромными железны­ми ободьями, стучащими по булыжной мостовой, затем мож­но было различить ободряющие и грозящие крики кучера, щелканье огромным бичом. Наконец появлялась «балагула» во всей своей красоте, наполненная сидящими чуть ли не друг на друге евреями в котелках, разноцветных пальто или костюмах с повязанными вокруг шеи шарфами. С крыши вид­нелись обеспокоенные фигуры, крепко держащиеся руками за что попало, чтобы нечаянно не сверзиться оттуда на мос­товую. Люди были завалены чемоданами, корзинами, узлами и палками, наверху все это лежало в два этажа. Движущее и трещащее чудовище не было спокойно, пассажиры сами были тоже в движенье, все жестикулировали, все вместе говорили, кричали друг другу на ухо… »  I

Мастерски запечатлен фрагмент жизни, создан ее слепок, ярко-пестрая бытовая сценка, жанровая картинка, достойная руки талантливого живописца. Легкая ирония автора перехо­дит в восторг созерцания картин природы. Город очаровал, и прежде всего, зеленью, в которой утопал. «Меня приводи­ли в восторг пирамидальные тополя, высоченные, в шесть эта­жей. Таких деревьев я не видал раньше. Все деревья, вся зелень была другого цвета, чем в Риге: она была темно-зеле­ная. Вечером при луне улицы были очень красивы.

Вокруг Житомира расстилались тучные плодородные поля, золотившиеся летней порой густой пшеницей или кровавыми прожилками сахарной свеклы, но это не было степью. Поля ограничивались, особенно на правом берегу Тетерева, мощ­ными лесными массивами, за которыми проводился заботли­вый уход. Особенно хороши были дубовые леса, тянувшиеся почти от самого Житомира до местечка Лешин».

Чем не райское местечко? Но, увы, потерянный рай. Как не­возвратимы светлые, радостные годы счастливого детства, первых, наиболее ярких впечатлений, маленьких открытий большого мира, так невозвратим тот фон, второй план, на ко­тором строилась жизнь взрослеющего человека. О том време­ни осталось только ощущение томительного тепла, обволакивающего душу пожилого человека, и еще желание пережить, а точнее пересмотреть свою жизнь снова и расска­зать о ней, прежде всего, самому себе. Это повествование -стремление запечатлеть и сохранить дым воспоминаний.

С чувством легкой грусти Л. Карум сообщает нам о малень­ких радостях житомирской жизни.

«Каждое воскресенье у меня было особое развлечение: к девяти часам утра я уходил в Собор. Собор был построен в 80-х годах прошлого столетия, но по чертежам 1753 года, т. е. времен польского владычества, когда предполагалась постройка униатского собора. Во внутреннем его убранстве характерно устройство высокой кафедры, подобно кафед­рам в католических соборах. С этой кафедры говорились речи. Я с удовольствием слушал диаконские голоса, их тор­жественные выходы и весь ход службы. Пел архиерейский хор. Хор, состоявший из мальчиков и взрослых мужчин, был очень хорош».

Увлечение церковным пением для Лени Карума началось еще в Риге. Он с удовольствием исполнял альтовую партию в гимназическом церковном хоре. Эта страсть, сохранившаяся на долгие годы, помогала в трудную минуту, скрашивала не­легкое существование. Цитирую: «Я заметил разницу в обыч­ных церковных напевах между Ригой и Житомиром. Обычное, так называемое обиходное, пение в Житомире бы­ло более широким, всегда применялась более широкая четы­рехголосная гармония. Мне она гораздо больше нравилась.

Позднее, я узнал, что на Украине в церквях пели «киевским лаврским напевом», построенным, как и все украинские пес­ни, на широкой гармонии. Я заслушивался. В соответствую­щих местах богослужения хор пел концертные вещи духовного содержания, принадлежавшие Чайковскому, Бортнянскому, Гречанинову, Лядову, Архангельскому и многим другим замечательным композиторам.

Хор пел полным голосом. Я удивлялся, какие высокие и сильные голоса у мальчиков. Подойдя ближе к клиро­су, где помешался хор человек в сорок, я увидел, что дирижирует им пожилой священник страшного вида с огромными глазами, пря­мым крупным носом, брюнет высокого роста, настоящий цыган. Я не видел раньше таких лиц. Потом я заметил, что на Украине встречаются подоб­ные красавцы, черные, с огромным носом и темными глазами, и что вообще украинский тип ярче и красочнее, чем рижский или пен­зенский.

Регент был не только страшно­го вида, но и вел себя свирепо. Во время пения устрашающе смотрел на хористов, и оши­бавшийся певец очень часто тут же получал возмездие.

Если это мальчик, то — подза­тыльник иди рывок за ухо, если взрослый — то следовал удар камертоном по нотам и слышал­ся придушенный шепот с непри­ятной характеристикой.

Но пели, надо сказать, хорошо, стройно, звучно».

Пытаясь быть объективным в соб­ственных описаниях, весьма про­фессионально сравнивая жизнь в Прибалтике и в части Правобережной Украины, Леонид Сергеевич часто под­дается движению души и создает трога­тельно запоминающийся, с массой мелких почти экзотических деталей, образ родного города. Многое в этом городе поражает его воображение.

«В Житомире я познакомился с продукта­ми, которые раньше не видал и не ел. Во-первых, это были сардельки. Во-вторых, я впервые увидел помидоры. Мама, которая раньше их тоже не видела, отнеслась к ним с большой осторожностью. Сначала мать решилась их сварить и положила в борщ. Борщ мы съели и остались живы. Затем мать услышала, к своему глубокому удивлению, что в Житомире многие едят помидоры сырыми. Долго она не могла заставить себя это сделать и не позволяла нам, детям, их есть. Сырые помидоры у нас за столом не при­вились, но в борщ мама стала класть их охотно. В-третьих, я впервые познакомился с кабачками. Вообще зелень и овощи в житомирской нашей кухне играли гораздо большую роль, чем я к этому привык в Риге и Митаве. Итак, все было дешево и на базар можно было брать с собой 20-30 копеек, чтобы ку­пить продукты для прокормления семьи из четырех человек. Домашняя наша жизнь была вполне налажена. С июля 1901 года мама, как прослужившая год и хорошо себя зарекомендо­вавшая, получила прибавку: пять рублей в месяц, и теперь ее жалованье составляло сорок рублей в месяц, не считая трех рублей на освещение и пять рублей на отопление в зимние ме­сяцы. И мать ухитрялась, пользуясь житомирской дешевизной, как-то сводить концы с концами, выплачивая к тому же восемь рублей в месяц своему, как тогда говорилось «подручному» Петру, и давая ему полностью питание».

Главным занятием в житомирской жизни Леонида Карума была учеба во 2-ой гимназии, которую он закончил в 1906 го­ду с золотой медалью.

Это было «красивое трехэтажное каменное здание на Пуш­кинской улице близ красивого бульвара.

Когда я впервые вошел в класс, я был приятно поражен обо­рудованием класса. Парты были изготовлены по росту, двух­местные, столы широкие, их концы приподнимались. Видно было, что гимназия молодая и затрачено на нее немало средств. У преподавателя была удобная кафедра, классные доски были большие и хорошо покрашенные.

Было нечто особое и в организации гимназии. Обе ‘»»‘»‘^•и^ житомирские гимназии имели «почетных попечи­телей». Почетным попечителем житомирской

2-ой гимназии был француз барон де-Шо-\ дуар. На бульваре на берегу Тетерева у \ него была огромная усадьба, лучшая в \ городе, с большим тенистым парком в .«.У полквадратных километра, в кото-^•!И^\ Р01^ стоял хороший дом-особняк. 11к!е»\ Де-Шодуар был богат и поддер­живал гимназию материально. Многое делалось и приобрета­лось за его счет. И гимна­зия выглядела новенькой и чи­стенькой благодаря пожертво­ваниям де-Шодуара».

За право учения «… надо было платить пятьдесят руб­лей в год, т. е. по двадцать пять рублей за полугодие. Со­гласно существовавшим тогда правилам, педагогический со­вет мог освобождать 10 % гимназистов от платы. Так как я хорошо учился, пел в церков-/ ном хоре, что тоже имело зна-/ чение, и так как директор знал, что у меня может оказаться силь­ная поддержка со стороны губер­натора, что, вероятно, тоже могло иметь значение, я был освобожден от платы за право учения в числе 10 %. При гимназии было организовано бла­готворительное общество, члены которого вносили взносы, устраивали благотворитель­ные базары, маскарады, концерты в пользу неимущих гимназистов.

Кроме того, за нескольких гимназистов вносили плату барон де-Шодуар, житомир­ский архиерей знаменитый Антоний Волын­ский и, вероятно, католический епископ имел своих стипендиатов. Все это вместе взятое приводило к тому, что большинство нуждающихся получали бесплатное обучение.

В Житомирской гимназии, как и в Рижской, я учился с удо­вольствием, в общем,хорошо».

Дисциплинированный, аккуратный, внутренне собранный, привыкший к жизни по определенным правилам /»Я всюду искал и создавал правила жизни и поведения и слепо следо­вал этим выдуманным мною правилам. Так легче жить»./, Ле­ня Карум не ощущал тягот жесткого школьного режима, в отличие от насмешливого озорника Михаила Булгакова, ску­чающего от однообразия гимназического быта, любящего ниспровергать педагогические авторитеты, увлеченно созда­ющего обожаемый им мир театральных зрелищ и развлекаю­щего этим товарищей. Если Леонид Карум только предсказывает необыкновенные истории, которые случились

с учителями и где действительность тесно переплетается с вы­думкой, то Михаил Булгаков среди выдумщиков школьного фольклора занимает первое место.

Пожалуй, самым ярким впечатлением житомирской жизни Леонида Карума, слагаемым его мифа о городе, стало посе­щение театра во время оперных сезонов. Особенно памятен первый — 1901-1902 годов. Благодаря удачному стечению об­стоятельств начало постоянной привязанности Леонида Сер­геевича к хорошей музыке связано с любимым городом. Именно житомирские оперные репризы формируют вкус, воспитывают умение быть тонким ценителем вокального мас­терства. С просмотра лучших житомирских спектаклей рож­дается увлечение оперным искусством, оказавшееся прочно устойчивым, сохранившимся до конца его дней.

В тот год оперным антрепренером был музыкант-дирижер, умевший ставить хорошие спектакли. А. А. Эйхенвальд. Оперный сезон в городе начинался на Рождество и продол­жался до конца февраля, всего шесть-семь недель. Городской театр — небольшое двухэтажное зда­ние. «Он построен на небольшой площади где сходятся Пушкинская, Театральная и Банная улицы, несколько удаленный от центра города.

В партере было всего одиннадцать рядов, по двадцать пять мест в каж­дом, по бокам два яруса лож. Над ложами галерея. По бокам сцены две большие ложи, одна — губер­наторская, другая — городского головы.

Житомиряне очень гордились своим театром. Как утвержда­ли. театр предназначался для Киева, но каким-то образом оказался в Житомире.

Построенный в 90-х годах прошлого века театр переви- ! дал многих известных актеров и трупп. В 1901 году в нем гастролировала даже труппа артистов Петербургского Им­ператорского Александровско­го театра во главе с М. Г. Савиной. В дальнейшие годы в нем выступали Орленев и братья Адельгейм, и передвижной худо­жественный театр Гайдебурова Первым спектаклем, увиденным Ле­ней Карумом в Житомире, был «Евге­ний Онегин».

«Я рад был, что побывал в театре, горд, что слушал оперу, но самая опера не произ­вела на меня впечатления.

И когда на следующий год я сделался стра­стным любителем оперы, каким остаюсь до сих пор, стал сравнительно часто слушать оперы, меня не тянуло снова послушать Оне­гина. На меня сразу же неотразимое впечатление произвели оперы: «Фауст», «Кармен», «Травиата», «Риголетто», «Аида», «Трубадур». Их музыка показалась мне такой яркой, ясной и могущественной, что потрясла меня совершенно. Только через два года я понял и оценил музыку «Евгения Онегина».

«Я до сих пор и всегда с волнением слушаю дуэт Фауста и Маргариты, клявшихся «век любить, бесконечно», и считаю вторую половину третьего действия «Фауста» вершиной музы­кального выражения чувства любви. Лучшего я ничего не знал и не знаю.

Много лет, когда я давно уже вышел из детского возраста, меня трогала, возвышала и очищала эта несравненная музыка гармонии молодой взаимной любви». После этого спектакля, придя из театра совершенно потрясенным, «я понял, что по­любил оперу всем существом своим, всем чувством и полюбил на всю жизнь».

После занятий в Киевском военном училище офицер Л. С. Карум, прекрасно аттестованный подпоручик, вернулся е Житомир, по его выбору местом службы стал 19-ый пехотный Костромской полк, расквартированный в городе. Еше чере;

три года он покинет Житомир для продолжения учебы в пре­стижной Петербургской Военно-юридической Академии, за­тем станет участником Первой мировой войны, дослужится до капитана, подучит боевую награду за храбрость — орден св. Владимира IV степени с мечами и бантом. В годы граж­данской войны Л. С. Карум — участник белого движения, пол­ковник, преподаватель Великого князя Константина Константиновича военного училища, размешавшегося в Фео­досии. В советское время на педагогической работе в Киев­ской высшей военной школе имени С. Каменева, затем -военрук Киевского института народного хозяйства. В 30-е го­ды репрессирован, отбывал срок в концлагере в Сибири (Ма-риинск). После освобождения вместе с семьей поселился в Новосибирске. Жил постоянно под угрозой нового ареста. Поменял много должностей и мест работы. В послевоенные годы заведовал ка­федрой иностранных языков Новосибир­ского медицинского института. По его мнению, пережил другую эпоху, «дав­шую жизненный опыт и знание жиз­ни». Стремясь избежать забвения, на страницах уникальной рукопи­си запечатлел все: «… чем я жил, чем страдал и чему радовался, чем был счастлив и несчастлив, все мысли и итоги моей жизни, долгой и нелегкой…» Благода­ря Леониду Сергеевичу мы имеем возможность снова и снова возвращаться в то да­лекое время, в окружающий мир «беспечального и юного поколения».

С Житомиром для Леонида Карума связан «важный и большой этап в жизни». Жи­томирские впечатления, раз­нообразные по характеру и значимости, от строго научных, скорректированных гимназичес­кими наставниками, до субъек­тивных, приобретенных личным опытом, сформировали сознание и мировоззрение Леонида Карума. Этот город смог дать ему все, что не­обходимо для интеллектуального разви­тия. Именно в Житомире он впервые почувствовал себя взрослым, способным на самостоятельные поступки и ответствен­ность за них.

Прагматичный, холодного ума человек, с трезво взвешенным подходом к жизни, под теплым южным солнцем в окружении открытых и естественных людей, незаметно для себя во­брал в свой национальный менталитет черты мягкости и терпимости, стал раскованнее, проще в общении. Леонид Карум в Житомире ощущал себя полноценно счастливым не только близостью к природной среде обитания, но и дружбой с замечательными образцами человеческих лич­ностей, ставших для него примерами жизненного поведе­ния. Здесь, в Житомире, Леонид Карум, гимназист, абитуриент, офицер, на протяжении двенадцати лет смог получить необходимый заряд энергии и даже смог макси­мально реализовать свой человеческий потенциал. Как бы в благодарность, созданный им миф о городе содержит непременные атрибуты «города прекрасного, города сча­стливого» — отголоски той традиционной, сохранявшей преемственность, сложившийся веками жизни, из которой юноша Карум мог уверенно смотреть в будущее.